№8 31.01.2020

Иван Иудович Гущин

Рейтинг пользователей: / 0

Гвардии ефрейтор Иван Иудович Гущин, уроженец д. Тимошонки бывшего Свиреповского сельского совета (теперь Верховонданского) был призван в Советскую армию в 1941 году.

«Слава труду» №№56-57, 1975 год.

Статья«Сталинградский панфиловец»

В. КОСАРЕВ, бывший воин 40-й гвардейской стрелковой дивизии Сталинградского фронта:

- Для обороны сталинградского плацдарма несколько воздушно-десантных бригад были преобразованы в стрелковые дивизии. 16 августа 1942 года на одном из участков фронта бойцы 40-й гвардейской стрелковой дивизии первой гвардейской армии, среди которых был Иван Иудович, получили приказ занять новую позицию на высоте у хутора Дубовой в 5 км северо-западнее станицы Сиротинской и удержать её до подхода подкрепления. К концу дня в живых осталось 16 человек.

На рассвете следующего дня позиции гвардейцев атаковали 12 вражеских танков. Поединок продолжался несколько часов. И вот уже из 16 солдат в строю осталось только шестеро, среди которых командир - тяжело раненный младший лейтенант В.Д. Кочетков. К этому времени были израсходованы все боеприпасы. Стремясь нанести врагу максимальные потери, герои со связками гранат бросались под танки. В их числе был и Иван Иудович Гущин.

Когда пришло подкрепление, на склонах высоты пылало шесть подбитых танков. О подвигах своих товарищей успел рассказать умирающий от ран Кочетков.

За образцовое выполнение задания командования и проявленные при этом доблесть, мужество 6 героев, в том числе и Иван Иудович Гущин, 20 октября 1942 года Указом Президиума Верховного  Совета СССР были посмертно награждены орденом Ленина.

Благодаря воспоминаниям участника тех событий И.К. Мирошникова, написанным им в середине 1960-х, мы попытаемся воспроизвести картину боя под станицей Сиротинской (с сайта nasha-pobeda.ru).

Прим. В списке награжденных И.К. Мирошникова не было, так как он был ранен и попал в плен.

«Окопы наши были растянуты по самому гребню двух высоток - «булки» и «пирога». На карте они обозначались: высота 180.9. Слева, в лощине - станица Сиротинская, правее и ниже - хуторок Дубовой… Бои шли, не прекращаясь ни днем, ни ночью. Все вокруг гудело, выло, свистело на все лады.

День 16 августа был самым тяжелым из всех, какие нам довелось провести на высоте за все время. Свыше десяти атак отразили и еле дотянули до ночи. Осталась нас в живых горсточка - шестнадцать человек. И ни одного «целого»: тот пулей прошит, тот штыком, тот кряхтит - прикладом получил по спине.

Рассвело. И снова над степью взошло солнышко. Но мы были ему не рады: сейчас, видимо, снова начнется... За ближним бугром взревели танковые моторы, но пошли танки не сразу. Сначала попробовали взять пехотой. Положили мы их сравнительно легко… После трех пехотных атак немцы бросили танки… У нас о смерти говорить было не положено... Да и так ясно: на каждого по два танка,  за ними - толпы фашистов.

…Никогда не забуду этой страшной минуты! Натужно ревут моторы танков, бьют пушки, орут пьяные фрицы... Лавина металла буквально пашет гребень высоты, горит полынь... А мы лежим, вдавив горячие тела в землю, ждем, затаив дыхание. Лишь изредка послышится чей-то предсмертный вскрик и тут же оборвется. И, как назло, в эту минуту глохнет наш пулемет: убит парень. За пулемет ложится Кочетков и тут же никнет: пуля попадает ему в лицо. Вскочив, он бежит вдоль окопов и, захлебываясь кровью, кричит, потрясая наганом: «Ребята... Ни с места, ни с места! Нельзя назад! Лежать! Бей их, гадов!» Вгорячах он еще не чувствует боли, не знает, что левого глаза уже нет и на его месте зияет кровоточащая пустота: пуля выбила глазное яблоко начисто… Он крепится, продолжает командовать. Но вскоре его насквозь пронизывает пулеметная очередь.

…С трудом отсекаем пехоту, но танки уже рядом. Пускаем в ход гранаты… С десяток костров уже пылает у наших окопов, как орехи, рвутся внутри танков снаряды и патроны, но бой продолжается. Еще минута-две, и эти грохочущие чудовища подомнут нас под себя. Я увлекся и не заметил, что несколько машин уже прорвались на правый фланг и утюжат наши окопы. Увидел только, когда ко мне подполз мой сосед Шуктомов. Лицо, как мел, голова трясется, кричит: «Дай, дай гранату!» Я подал ему связку. Он вскочил и, пригнувшись, побежал навстречу ползущему танку. Недалеко от машины упал, полез на четвереньках. Танк вдруг резко разворачивается и накрывает его гусеницами. Гремит взрыв. И тут же вскакивает Чирков. Даже сквозь грохот слышен его высокий хриплый голос: «Товарищи... Бей!» За ним кидаются «Морячок» (к сожалению, забыл фамилию), Степаненко и еще несколько человек... Схватив последнюю связку гранат, я кинулся вслед. Кисть левой руки у меня страшно вздулась, мучительно болела и не действовала, но в эту минуту забылось все на свете…

Кочетков, почти ослепший, истекший кровью, не мог уже подать команды, и взрыв шуктомовских гранат был последним сигналом на последнюю атаку. Лейтенант поднял из воронок, заваленных окопов всех, кто еще дышал, - со связками гранат, с последним патроном в винтовке, - они тоже поползли навстречу танкам. Медленно, с трудом полз и Кочетков...

Остальное видится, как во сне: черный дым, крики, взрывы, лязг и грохот гусениц... Миновал я горящий танк, который недавно подбил, и увидел еще две махины, идущие прямо на меня. И тут с разбегу налетел я на своего соседа по окопу Гордиенко. С трудом узнал его: худощавое, рябоватое лицо залито кровью, ноги измочалены гусеницей, из култышек струями хлещет во все стороны кровь, а туловище уже дергается в агонии. Поднял голову, а до танка уже рукой подать… Не размахиваясь, подбрасываю под мелькающую ленту гранаты, а сам хочу прыгнуть в сторону, но в это мгновение чувствую толчок под ногами, земля левее меня вздыбилась, в грудь, в лицо садануло чем-то горячим, и я полетел куда-то, как щепка...»

«Слава труду», №45, 1995 год. И. Суворов:

- Мы занимали оборону на подступах к Сталинграду. Наша группа вышла на изучение местности, чтобы обозначить места проходов танков, как и где обойти минные поля. Продвигались мы небольшими группами по 2-3 человека по балке. Тут и обнаружил нас вражеский самолет-разведчик, видимо, возвращавшийся после выполнения задания. Вначале он промчался вдоль балки метрах, казалось, в десяти над головами. Знаки свастики, как пауки, зловеще чернели над нами. Рев моторов, ветер, рвущийся из-под плоскостей, и фриц, машущий кулаком, - всё это продолжалось одно страшное мгновение. Это были те самые - «до смерти четыре шага». Мы знали, что летчик вернется, чтобы атаковать, и не выпускали его из виду. И, действительно, через несколько минут снова раздался рев самолета, и очередь из крупнокалиберного пулемета прострочила берег, посыпался песок и даже пласты земли. Летчик уходил в другую сторону, мы опрометью за ним. И так несколько раз. Не мог он нас «пришить» и, казалось, психовал и злился больше нашего, имея все преимущества в скорости, силе, вооружении. Через некоторый промежуток времени свастика опять промелькнула над нами, но, скрывшись,  больше не появлялась. Мы выстояли без потерь и ранений.

Сам по себе случай обычный, рядовой. На войне всякое было, но есть чувства, переживания, которые особенно болезненно, неизмеримой тяжестью давят на душу. Это – бессилие перед врагом. Когда ты молод, силен, решителен и смел, но беспомощен. Это чувство и угнетало всех нас. Мы не могли оказать самолету ни малейшего огневого сопротивления по простой причине – у нас не было оружия. Сотни заводов были на «колесах» или оставлены противнику. Фронт требовал без конца и много, а получал ничтожно мало.