|
Воспоминания Фаины Афанасьевны Бересневой, жившей в посёлке Даровской в районе МТС (сейчас улица Гражданская) с 1938 по 1957 годы.
Начало войны. К началу Великой Отечественной войны моей старшей сестре Галине было 11 лет, брату Владимиру - 9, мне - всего 5. Маме исполнилось 40 лет, она сильно болела и пролежала в больнице полгода, выписали её за несколько месяцев до начала войны.
Как уходил на фронт папа, я не помню. Мои первые воспоминания о войне связаны с тем, как провожали туда младшего брата папы – дядю Михаила. У него осталось пятеро детей, старшему из них, Серафиму, исполнилось 13 лет, а младшему не было и двух.
Военкомат (находился на месте старого храма на ул. Советской) был обнесён забором, но кое-где доски были оторваны, и женщины буквально бросались туда. Я тоже пролезла в эту дыру вслед за тётей Марией. Дядя отдал нам, ребятишкам, полкило пряников, их выдавали каждому призывнику. С тех пор пряники связаны у меня с воспоминаниями о войне. Каждый год 9 Мая я покупаю их и раздаю детям.
Дядю Мишу я видела ещё раз, когда он в 1942 году приезжал после ранения. Он погиб на фронте, занесён в Книгу Памяти Кировской области.
Дом. К началу войны мы жили в небольшой комнате в казенном доме. Рядом с ним родители строили свой дом. Сельсовет выделил им под строительство 15 соток, сруб привезли от Береснят. Помню, как даже в день отправки папа с Галей строгали пол в доме. Папа торопился сделать как можно больше, потому что предполагал, что нас выселят из казенной квартиры сразу после его отправки на фронт. Это было обычным делом, когда семьи, у которых кормильцы ушли на фронт, отправляли на родину, в деревню. Так случилось и с нами, но ехать нам было некуда, и мама привела нас в этот недостроенный дом, где не был закрыт с боков чердак, отсутствовали сени и крыльцо – в дом входили по доске. Сени сделал из досок дядя Миша, когда приезжал по ранению, а чердак мама с Володей забили сами.
После болезни маме нельзя было тяжело работать, она пыталась устроиться ночным сторожем, но проработала недолго, простыла и заболела. Почти всю первую военную зиму мы прожили на печке.
Печка. Остались воспоминания: мы сидим на печке рядом с мешками сухих грибов, сушеных лепешек из мезги, едим парёнки и слушаем, как кто-то читает папины письма с фронта. Мне врезались в память строки из письма, как папа «наломал веток и закапывается в снег, чтобы уснуть с мыслями о нас и радоваться, что нас не бомбят».
Дрова. Они всегда были проблемой в Даровском. Из-за них многие держали квартирантов, которые рассчитывались дровами, собирали сучки в лесу. В первую же зиму маме пришлось на топку опиливать углы хлева, который был метрах в двухстах от дома.
Вода. Колодец тоже был далеко от дома, воду носили вёдрами, а её надо было много, так как у нас жили квартиранты, приходившие с работы грязными. Летом колодец запирали на замок, а воду брали из реки, которая была еще в два раза дальше. Полоскали бельё всегда на речке. Особенно трудно было зимой - руки мёрзли, перчаток не было.
Мыла тоже не было. Мылись и стирали щёлоком (замачивали древесную золу в воде). В конце войны мыло родители варили сами.
Баня, единственная на всё село, была за рекой. А какими большими были там очереди! Распаренные, мы шли на мороз, одетые кое-как. Запомнился случай, когда однажды зимой мы возвращались из бани поздним вечером. Вдруг за нами замелькали огоньки. Ни уличных фонарей, ни ручных фонариков тогда не было. Мы испугались, зная, что это волк. Свернуть нам было некуда, оставалось только бежать по тропке.
Волки досаждали тогда сильно, особенно в конце войны и после неё. Они заходили в деревни и «брали» детей. Не раз пересекались с ними и мы. Один раз эти звери сопровождали маму и Галю, когда те вывозили сено из зимнего леса.
Однажды мы с Галей пошли за грибами. В мелком сосняке росло много маслят и рыжиков-боровиков. Собирали в корзинки, вдруг Галя закричала: «Бросай всё, лезь на дерево!» Она была старшей, и речи об ослушании быть не могло. Она тоже влезла за мной. Внизу под деревом стоял волк. Я тогда впервые услышала, как он лязгает зубами. Мы сидели тихо. Молитв мы не знали. Не помню, сколько мы просидели, но в лесу послышались голоса – это люди собирали грибы, они свистели и кричали. Волк исчез. Мы спустились на землю и побежали домой. Маме об этом случае не рассказали.
Чтобы дети знали волков и умели отличать их от собак, в школу привозили убитого матерого волка и показывали нам.
Грибы были одним из главных продуктов. В то время грибов было так много, что ходили за ними не по одному разу в день. Основные – маслята, красноголовики, обабки, волнушки, грузди. У нас не брали грибы жёлтого цвета - опята и лисички. Грибы, в основном, сушили. Запомнился случай, когда мы ходили за грибами всей семьёй. Набрали так много маслят-моховиков, что заполнили все корзины, а грибов вокруг было еще видимо-невидимо. Тогда мама сняла нижнюю юбку, завязала и мы её наполнили грибами из корзин. Быстро насобирали корзины вновь, а юбку с грибами потеряли. Тогда мама встала на колени, помолилась, и потеря быстро нашлась.
Лес нас кормил и обогревал. Вокруг села были только перелески да небольшие поля. Речка Даровушка, отделявшая наш посёлок от основного села, и большая река Чернушка сливались у мельницы. А какие были заливные луга! В половодье вода заливала всё и шла мощно, шумно с крупными льдинами. Мост через Даровушку был очень важен, весной его охраняли, а лёд всегда взрывали. Кто посильней, вытаскивал из воды всё, что могло гореть. Топливо в селе всегда было в цене, так как крупный лес рос далеко от нас. На плотине к мосту жгли костры, а на мосту молодёжь устраивала танцы.
Весна. С её приходом начинали собирать сморчки и песты. Чем длиннее сорвешь корешок у песта, тем лучше. Все ходили за ними на одни и те же поля. Мыли пестики в проталинках. Самое страшное – когда мальчики у нас их отбирали, но мы не жаловались. Когда отходили песты, наступала пора щавеля. За ним ходили Галя и Володя с друзьями, меня с собой не брали. Приносили его целыми корзинами. Из пестов и щавеля варили вкусные супы с молоком. Позднее, собирали с щавеля засну – проведёшь сложенной горстью по растению, и она полна спелых зернышек. Из них пекли лепёшки.
Вместе с Володей мы собирали засну и с сосен. Он найдёт цветущую сосну, залезет на неё, наклонит или сломает ветки - крупинки соберём, а ветки на растопку печки несём. Он же кормил меня вкуснейшим сосновым соком. Сделает кулёк из берёсты, наберёт ножиком мягких сосновых стружечек и принесёт мне. Вкуснее я ничего не ела!
Картошка была нашим главным блюдом. Всю землю за домом вспахивали под картошку и овощи. Никаких кустарников не было. Овощи росли крупные, да и картошка тоже. Но однажды в июле картошка вся погибла. Встали утром, а она стоит чёрная... Это было страшно! Помню, как в тот год по воскресеньям мама будила Галю, они обсуждали, что можно продать. Уносили на рынок одежду – возвращались с хлебом, картофелем. Картошку варили только в мундире, а очистки сушили на голодное время (лето). Папа послал денег, тогда вновь пошли на рынок и купили картофель на семена. Сажали глазками и верхушками.
Мезга. Зимой сушили картофельную мезгу – отёрыши, как мы её называли. В селе работал крахмало-паточный завод, где перерабатывали колхозный картофель. Крахмал и патоку куда-то отправляли, а промытую мезгу раздавали жителям по талонам. Их трудно было получить, но мама просила у начальства, и ей давали. У неё была справка из больницы, что работать она не может, тогда групп инвалидности еще не было, а на детей ничего не давали. Помогали папины письма с фронта: он писал, что вступил в партию, тогда мама шла за помощью в райком; писал, что в очередной раз ранен или представлен к награде - семьям фронтовиков помогали, чем могли.
Мезги давали по ведру. От женщины, которая черпала из ямы и разливала мезгу, зависело, нальёт она одной воды или гущи. Чтобы получать больше гущи, мама ходила к ней домой, носила молоко. Отёрыши процеживали и делали из них крупные мячики, морозили их на снегу, так как хранить было негде. Эти кочанчики собирали в кадушке, заквашивали хлеб, сушили лепёшками на лето. Из мезги также делали пирожки с сушёными грибами.
Парёнки. Овощей собирали много, хранили их в подвале. Вместо сладостей делали парёнку: у нас была большая глиняная корчага, в неё крошили свёклу, морковь, брюкву – всё ставили на сутки в печку, затем сушили. С этим и пили чай.
Капусту и грибы солили в кадушках. Зимой всё замерзало, поэтому для стола содержимое рубили сечкой.
Хлеб. Как иждивенцы мы получали по 200 г хлеба на человека по карточкам, иногда не давали вовсе. Ели хлеб по крошечке. Помню, что я его просила всегда вечером и почему-то шёпотом. Любовь и уважение к хлебу остались у меня на всю жизнь. Ни о каких крупах мы тогда понятия не имели.
Сладкое. Основными сладостями для нас были парёнки… Помню, как однажды Люба, двоюродная сестра, принесла с завода, где работала, стакан патоки. Мама разлила каждому по чайным блюдцам, и мы лизали её. Всю жизнь я благодарна Любе за это наслаждение!
Запасы. К началу войны кроме тканей, привезённых из Иваново, у нас ничего не было. Их меняли только на картошку, хлеб не покупали. Папа писал, чтобы мама ничего не жалела, чтобы продавала и его вещи. И однажды, когда было особенно голодно, мама решила сходить на свою родину за 40 км - это была другая область, более хлебная. Она унесла кое-что из одежды папы, и получила от родственников всего 10 фунтов муки, это чуть больше 4 кг. Она несла её на груди, обливаясь слезами. Её даже не проводили, хотя дядя был бригадиром в колхозе. Они всегда ездили через нас, возили хлеб в Киров, но никогда не останавливались, только на обратном пути заезжали. А ведь мама их всегда привечала! Мама говорила, что у них на печке стояло много валенок, а нам не в чём было ходить в школу… Чтобы подшить старые валенки в мастерской, требовалась записка из райкома партии. Никакой другой обуви тоже практически не было, поэтому уже с весны мы бегали по проталинкам босиком.
Корова была нашей кормилицей. Молока она давала немного, так как кормили её зимой только сеном и соломой. Молока мы не пили, только заправляли разные похлёбки. Мяса тоже не было, о яйцах мы понятия не имели. Молоко продавали, его носили «нужным» людям, в том числе и эвакуированным учителям. За молоко люди рассчитывались деньгами, литр молока стоил 60 рублей. Пуд (16 кг) картошки стоил 600 рублей, то есть, как 10 л молока.
«Золотая». Был и мой вклад в семейный бюджет. По законам того времени, если в семье был ребёнок до 7 лет, то за корову налог не брали - а это ежегодно 200 л молока и 40 кг мяса (телёнка надо было выкормить и бесплатно сдать государству). Меня в семье называли «золотой».
Пастбищ хороших не было, коровы ходили в пеньках, на месте горелого леса. Трудно приходилось в сенокос. Мама с Галей на заре уходили на покос за 15 км от села и возвращались поздно вечером.
Дезертиры. Мы боялись солдат, убежавших с фронта. Они прятались по лесам, выходили в деревни за питанием. Я помню, как в двух километрах от нашего посёлка взяли Ваську. Он жил в заброшенном маленьком домике, где вырыл под полом землянку. Дом стоял около дороги, по которой мы провожали коров на пастбище. Мы, дети, ходили смотреть его жилище. Ребята постарше читали его записи на доске и стенах, лазили в землянку.
Сено. Часто мы не могли вывезти его с поля домой, потому что лошадей в колхозе для этого просто так не давали. За неё надо было отрабатывать несколько дней на сенокосе или жатве овса. Часто за лошадь и дрова приводили на постой квартирантов. Два года жили у нас шесть подростков из Смоленской области. Они работали в МТС, ремонтировали сельхозтехнику.
Однажды мы не смогли вывезти сено до глубокой зимы. Мама несколько раз ходила проверять, на месте ли оно. Лошадь пообещали, накануне она сходила, почистила туда дорогу. В помощники взяла старшего из смоленских парней (ему не было и 17 лет). Приехали они, а сена нет! Как тогда мама плакала! А смоленский мальчик её уговаривал: «Тётя Таня, у вас хоть крыша над головой есть, и дети при вас. А у нас нет никого и жив ли кто – неизвестно…» Когда освободили Смоленск, они прыгали от радости и вскоре уехали. А то сено разыскали - его увезла милиция. Мама пожаловалась в райком, и его частично вернули, но не всё.
Галя. Зимой, когда сено совсем закончилось, предприимчивая Галя в базарные дни стала ходить на рынок и собирать ошметки сена. Тогда она испытывала самый страшный стыд, так как иногда, если не было хозяев, она вытаскивала сено из саней или прямо от лошадиной морды. Она складывала его в корзину и несла своей корове. В ту зиму она часто пропускала уроки и осталась на второй год.
А однажды, это случилось уже в следующую зиму, Галя шла впереди саней с сеном и тропила дорогу, как вдруг из леса вышли волки. Галя неистово заорала и пошла на них с вилами. Волки отступили, а мама с Галей повели лошадь под уздцы, так как та боялась и не шла. Директор тогда очень ругался, что задержали лошадь. Сено носили с дороги от дома всей семьёй, а сани, взятые в организации на другой стороне села, отвезли сами - запряглись в них гуськом рано утром, а Галина нас подбадривала: «Стыд не дым, глаза не ест, а сено наше!»
Болезни. Мама болела по-женски. Володя падал в обморок от недоедания. Както весной я шла из детского сада, а в лужах на проталинках появились головастики, мы на них любили смотреть. Шла я, видимо, долго, простыла и заболела воспалением лёгких. Больница была в двух километрах от нас. Меня на руках несли туда по очереди мама и тётя Сима. Чем меня лечили, не знаю, пенициллина тогда ещё не было. Видимо, я долго находилась без сознания, потому что однажды, очнувшись, поняла, что мой топчан стоит дома у печки, а надо мной на коленях стоят мама и Галя и молятся, ведь я была ещё «золотой».
Детский сад. Он был далеко от нас, через речку, а потом еще надо было в горку подняться. Меня доводили до речки, а потом смотрели вслед, как я бежала. Бояться было нечего, машины там не ездили. Питание в садике было плохое. Иногда давали картофельницу на воде. Тогда учительница, мать моей подружки, приносила маленькую серебряную ложечку - ею ели все, даже выстраивались в очередь. Нам казалось, что так было вкуснее. В детском саду учили песни, стихи, танцевали под «тра-та-та». Наша воспитательница Тамара Сергеевна была из эвакуированных, она навещала нас и дома. Мама плакала, когда она пришла к нам и сказала, что отправляется на фронт.
Помню еще одну семью эвакуированных, их звали «эстонцы». Они жили ближе к речке. Мы носили им молоко. Они, вероятно, имели какие-то запасы, потому что часто пекли блинчики. И всегда Володе или мне вешали блин на плечо.
Школа. В селе было несколько школ. Начальная - на берегу речки с высоким крылечком со второго этажа, средняя - чуть дальше. В неё ходила Галя, потом Володя. Гале учиться было очень трудно, надо было во всём помогать маме. Учебников было очень мало – два-три на весь класс, так же и тетрадей. Иногда в книжный магазин привозили брошюры с очень редким текстом, их покупали и писали между строк. Именно на таких листках я писала письма папе на фронт. Читать я научилась в 4 года, еще до войны. Тогда папа мне вместе с куклой привёз детскую книжку. Счётные палочки я сделала сама из веток малины.
Перед школой, даже не знаю каким образом, но мне был куплен отрез ситца. Мама сшила мне платье. Его повесили на спинку стула около моего топчана. Ночью я проснулась и гладила платье ладошкой. Уже в первом классе нас сняли с уроков и послали убирать картошку. За неубранный вовремя урожай сажали в тюрьму, как и за украденные колоски.
Нищие. Их было на удивление мало. Иногда пропадало белье с веревки при сушке. Моя любимая единственная довоенная покупная кукла была украдена нищими детьми. Я играла и оставила её на крылечке, а они проходили мимо и взяли. Мы разыскали тех детей, но куклу так и не нашли. Какое для меня это было горе!
Папа. 4 апреля 1944 года стал особым днём - папа вернулся с войны. Многие его друзья были убиты, а он пришёл после шести ранений и контузии. Он говорил маме, что это её любовь его защитила. Его привезли на телеге с сопровождающим. Папа ходил на костылях. Я играла на улице, старшие были в школе. Мне закричали, что мой папа вернулся. Я его совершенно не помнила. Когда вошла в дом, увидела посреди избы наше корыто, а в нём мужчину, которого мама мыла... А вечером он угощал нас хлебом с селёдкой, и всё заставлял есть больше. Тогда он сказал, что, пока он жив, мы никогда не будем голодать.
Стало ли нам легче, не знаю… Мама часто плакала из-за обид, папа объяснял свои срывы контузией. У отца была открытая форма туберкулёза – всю семью сразу поставили на учёт, мы сдавали анализы дважды в год... Как нас уберегла мама, удивляюсь! С тех пор каждый из нас имел свою посуду, полотенце, соседи стали нас избегать... Папа часто и подолгу лечился, лежал в госпиталях.
Победа. 9 мая 1945 года я запомнила навсегда, хотя мне не было всего 8 лет. Тогда ночью выпал снег. Утром в окно постучал сосед Сидор Тимофеевич, он кричал: «Победа!» День был трудным, со множеством слёз... Толпы радостных людей, митинг, праздник в столовой.
После войны жизнь не стала лучше. Карточки на хлеб отменили только в конце 1947 года, тогда же был обмен денег 10:1. У нас денег не было, а вот некоторые от этой реформы сильно пострадали. Благодарим за предоставленную рукопись Даровской краеведческий музей.
Печатается в сокращении. Подготовила Галина НОРКИНА.
|
Интернет-версия
