№59 02.08.2019

Мы здесь родились, здесь мы жили, и нет нам родины милей!

Рейтинг пользователей: / 0

Воспоминания Галины Ивановны Жениховой из села Красного о деревне Притыцкой Лузянского сельсовета

В списках населенных пунктов Лузянского сельского поселения этого названия сейчас нет, а еще 15 лет назад в деревне Притыцкой, что находится в километре от реки Моломы, было 35 домов. В состав Даровского района она перешла в 1959 году, до этого входила в состав Опаринского района, а до 1941 года относилась к Архангельской области.

Люди в деревне жили в добротных деревянных домах-пятистенках, срубленных в чашу. Четыре дома были обшиты тёсом, имели резные наличники, а один из домов был двухэтажным. Деревня была обнесена изгородью, поэтому овцы, свиньи, куры весь день гуляли сами по себе. В конце деревни для проезда стояли дощатые ворота. Летом у ребятишек из трёх близлежащих домов была установлена очередь - кто будет открывать ворота проходящим в райцентр машинам. Сидящие в кузове пассажиры кидали им за это монетки.

Дома в деревне на замок не запирались: если к двери приставлена палка, значит, хозяев дома нет. Краж не было. Пожаров в деревне тоже не было. У каждого дома обязательно стоял колодец. Банька по-чёрному на отставе (подальше от дома) топилась еженедельно. Также обязательно у дома был хлев с сеновалом. Почти в каждом хозяйстве держали корову - кормилицу всей семьи, в худшем случае - козу. Много было овец. Глупая это скотинка, да и к кормам привередлива, между тем, что за подворье без неё? Как говорится, «руном с овцы одевались и отцы». Разводили овец романовских – ради овчин, шерсти и мяса. Овчины выделывали сами, шили полушубки, тулупы. Шерсть пряли, вязали свитера, носки, варежки, шарфы, стегали лёгкие шерстяные одеяла из мытой шерсти, а что похуже, шло на «поярок».

В шести хозяйствах в деревне были пасеки. Черёмухи и липы гудели от пчёл, часто ребятишки, да и взрослые тоже, ходили с пчелиными укусами. Зато в августе праздновали Медовый Спас, в этот день хозяева «мёдом делились, чтобы пчёлы водились». Всей деревней мёдом угощались. Содержание пчёл – ответственная работа. Старики говорили: «Пчёл водить - не разинув рот ходить!»

В огородах сажали много лука, капусты, репы, брюквы. Умудрялись без всяких плёнок выращивать огурцы, солили их в кадках. Картофель занимал приличную часть усадьбы. Ботву обжинали, сушили. Она уходила на корм скоту. Кстати, никаких колорадских жуков не было. Сеяли также зерновые, обычно ячмень. Сжинали серпом и ставили в суслоны (самая что ни на есть раздельная уборка!), сушили и мололи муку на водяной мельнице в деревне Хвойской. На крупу зерно размалывали на домашних жерновах. В почёте была рожь. Из ржаной муки пекли вкусный хлеб – ковриги, в тесто добавляли тмин. Я до сих пор помню вкус и запах этого хлеба. Из ячменной муки пекли мусники, чаще их называли пологрудики.

У каждой хозяйки обязательно был хлебный квас из пророщенной ржи – со свёклой и без. Роща (пророщенное и запаренное в русской печке ржаное зерно) – сама по себе для нас была сладким лакомством. Лет 20 назад в Даровском одна женщина продавала её – выстроилась большая очередь из пожилых людей. Молодые хихикали: «Что это? Какие-то тараканы с усами». А квас помог крестьянам выжить. Его хлебали с холодцом, с хреном, делали окрошку и «вареные сердечки». Квас брали с собой в поле на сенокос в берестяных бураках, смешивая его с овсяным толокном - получался полезный питательный напиток.

В деревенских домах были большие битые печи. Чтобы их сделать, собирали «помочи»  - вся работа делалась бесплатно. На печи сушили одежду и обувь. На уровне печи делали полати - там было тепло спать. Из мебели в домах были стол, лавки, сундуки. На окнах - затейливо вырезанные шторы из газет, на полу - домотканые половички, в красном углу - иконы. С благоговением вспоминаю, как на стенах дома в деревянных рамках висели фотографии родственников - наглядная летопись семьи.

Мне нравился забор у домов, который назывался «тынок»: хворостины небольшого диаметра искусно переплетали вершинками вверх, получался густой разновысокий заборчик - ни одна курица не перелетит. Забор был обычно увешан банками, крынками, которые нагревались («жарились») под солнышком. А когда вечером видел эти крынки, наполненные парным молоком, сердце торжествовало. Само это зрелище – символ полнокровной жизни!

Дрова деревня заготавливала с осени. Рубили берёзу в перелесках, на дрова населению разрешалось вырубать сушняк. За очистку леса от сухостоя производили оплату. Это позволяло беречь лес от распространения болезней. После вырубки делянок к очистке от порубочных остатков привлекалось всё население. Сучки не только собирались, но и вычищались граблями. Из леса бревна по зиме вывозили на быках, лошадей хранили к посевной, на быках же вывозили и сено с домашних покосов.

Сенокосы для общественного скота были за 25 км от Притыцкой, под селом Шадрино Опаринского района. Старожилы шутили: «Когда делили покосы, деревенские мужики не угостили землемера». Хотя по сути, около деревни лугов вообще не было - только леса. На домашние покосы ездили на лошадях с гармошками и песнями. Жили на покосах недели по две в шалашах из пихтовой коры.

Крестьянин не имел права косить траву для своих нужд в поле или на больших покосах, которые отошли в коллективизацию к колхозам. Хотя нередко случалось, что травы уходили под снег. Небольшие полянки, расчищаемые каждый год от зарослей ивняка и мелколесья, исправно служили каждой семье для заготовки корма скоту. Косили по ночам, досушивали, метали в узкие проветриваемые зароды и даже подсаливали, чтобы сено не гнило. Ночью же на своем горбу снашивали его домой.

Налоги молоком, яйцами, шкурами и мясом деревенский люд платил исправно.

В конце 50-х - начале 60-х годов, при хрущевской «оттепели» был приказ – ликвидировать личный скот. Слава богу, до наших краев это тогда не дошло.

Разные эксперименты ставились на российском крестьянстве, а беда от таких опытов наваливалась на весь народ. Я часто думаю – как наш крестьянский  люд выдержал не только тяготы прошедшей войны, но и ту войну, которую вело против него государство? Выдерживать-то он выдерживал, но жилы себе надорвал. «Надсаженный мы народ!» - с болью сказал об этом писатель В.П. Астафьев. Не выдержал народ надсады и издевательств - ринулся из деревень. Побежали массово в 60-е годы, продолжают уезжать и до сих пор, потому что эксперименты и издевательства над деревнями продолжаются. Нигде больше, как в деревне, народ так не унижен. Язвы запустения всё больше покрывают земли нашей области. Без людей дичает и умирает деревенская Россия. Давно заросли покосы у речек, заливные луга Моломы затягиваются лесом. Пашни, вручную отвоёванные предками у природы, отданы бурьяну и чертополоху. Коси теперь для скота, где хочешь, хоть посреди деревни. Да косить-то не для кого - не стали люди держать коров.

Протекавшая в конце деревни речка Межовица впадала в Молому. Она была неширокая, но полноводная, с крутыми берегами. Рыба в ней водилась, но чтобы взять её, требовались сноровка и смекалка. Мы, ребятня, всеми способами умудрялись наловить на жарёху. Кто жил рядом с речкой, носили воду в бани и домой для хозяйственных нужд. Для детей речка была не только источником удовольствий, но и «рекой труда» - посудной, стиральной. На речке песком, травой мы отмывали до блеска посуду.

Вода в Межовице была холодной. Такой воды, какая была в её берегах, нам уже не пить. Наклонишься над серебристой струёй - и пьёшь, пьёшь… Вкус чистейшей лесной воды непередаваем. Речки той уже нет - только ручеёк.

Купаться ребятня бегала на Молому. Родители не разрешали, но мальчишки уходили плавать в страшноватые темные заводи в ивняках. Мы же, девчонки, так плавать и не научились – только по дну руками перебирали. Вечером вода в реке была теплее, чем днем. После работы к реке водили лошадей. Взрослые мужчины их пасли, а дети купались. Сидели у костра… Разве это забудешь? Крик ночной совы или звуки коростелей из тумана. Впечатления детства – как глубоки они! И так хочется верить восточному афоризму: «Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Детство лишь хронологически ушло. На самом деле оно всегда остаётся в нас». Душа и по сей день полна воспоминаниями о земле, где ходили босиком.

(Окончание следует).